L'officiel L’HOMMES Видимо, никому из нас не сдела...

L’HOMMES

Видимо, никому из нас не сделаться памятником

25 мая
Видимо, никому из нас не сделаться памятником Нам никогда не сделать интервью с Иосифом Бродским — грустно поняли мы вчера, отмечая день рождения поэта. Впрочем, поунывав самую малость, мы решили, что где наша не пропадала: если мы хотим интервью, то мы его получим. Подготовив список самых главных вопросов, мы задали их пусть не самому Бродскому, но его уполномоченному наследию: его стихотворениям. В

2(1)

Нам никогда не сделать интервью с Иосифом Бродским — грустно поняли мы вчера, отмечая день рождения поэта. Впрочем, поунывав самую малость, мы решили, что где наша не пропадала: если мы хотим интервью, то мы его получим. Подготовив список самых главных вопросов, мы задали их пусть не самому Бродскому, но его уполномоченному наследию: его стихотворениям.

В архивах КГБ вы значитесь как «кумир подпольной литературы». И каково это, быть им?

 Хотелось бы думать, что пел не зря.

Что то, что я некогда звал «заря»,

будет и дальше всходить, как встарь,

толкая худеющий календарь.

Хотелось бы думать, верней — мечтать,

что кто-то будет шары катать,

а некто — из кубиков строить дом.

Хотелось бы верить (увы, с трудом),

что жизнь водолаза пошлет за мной,

дав направление: «мир иной».

Постыдная слабость! Момент, друзья.

По крайней мере, надеюсь я,

что сохранит милосердный Бог

того, чего я лицезреть не смог.

С другой стороны, пусть поймет народ,

ищущий грань меж Добром и Злом:

в какой-то мере бредет вперед

тот, кто с виду кружит в былом.

А тот, кто – по Цельсию – спит в тепле,

под балдахином и в полный рост,

с цезием в пятке (верней, в сопле),

пинает носком покрывало звезд.

А тот певец, что напрасно лил

на волны звуки, квасцы и йод,

спеша за метафорой в древний мир,

должно быть, о чем-то другом поет.

 

Расскажите о своей жизни в России, до эмиграции.

Мы жили в городе цвета окаменевшей водки.

Электричество поступало издалека, с болот,

и квартира казалась по вечерам

перепачканной торфом и искусанной комарами.

Одежда была неуклюжей, что выдавало

близость Арктики. В том конце коридора

дребезжал телефон, с трудом оживая после

недавно кончившейся войны.

Три рубля украшали летчики и шахтеры.

Я не знал, что когда-нибудь этого больше уже не будет.

 

И что вы чувствовали, когда поняли, что не будет?

 Сохрани мою тень. Эту надпись не нужно стирать.

Все равно я сюда никогда не приду умирать,

Все равно ты меня никогда не попросишь: вернись.

Если кто-то прижмется к тебе, дорогая стена, улыбнись.

 83686870_Volkova_Marianna__Iosif_BRODSKIY

 

Возможно, это и неплохо: разве настоящему поэту не нужно страдать, чтобы писать?

 Не следует настаивать на жизни

страдальческой из горького упрямства.

Чужбина так же сродственна отчизне,

как тупику соседствует пространство.

 

И как первое время вам жилось и писалось на этой чужбине?

Райские птицы поют, не нуждаясь в упругой ветке.

 

Многие ваши современники, например, Соломон Волков, говорит о том, что вы переживали судебные процессы и эмиграцию довольно легкомысленно и просто. Это было так, на самом деле?

Когда теряет равновесие

твое сознание усталое,

когда ступеньки этой лестницы

уходят из под ног,

как палуба,

когда плюет на человечество

твое ночное одиночество, —

ты можешь

размышлять о вечности

и сомневаться в непорочности

идей, гипотез, восприятия

произведения искусства,

и — кстати — самого зачатия

Мадонной сына Иисуса.

Но лучше поклоняться данности

с глубокими ее могилами,

которые потом,

за давностью,

покажутся такими милыми.

 

То есть вы выбрали для себя путь смирения, по большому счету?

Да. Лучше поклонятся данности

с убогими ее мерилами,

которые потом до крайности,

послужат для тебя перилами

(хотя и не особо чистыми),

удерживающими в равновесии

твои хромающие истины

на этой выщербленной лестнице.

 

Какую самую большую обязанность возлагает на вас то, что вы – поэт?

 Запоминать пейзажи

за окнами в комнатах женщин,

за окнами в квартирах родственников,

за окнами в кабинетах сотрудников.

Запоминать пейзажи

за могилами единоверцев.

Запоминать,

как медленно опускается снег,

когда нас призывают к любви.

 Запоминать,

как над бесприютной землею

простирает последние прямые руки

крест. Лунной ночью

запоминать длинную тень,

отброшенную деревом или человеком.

Лунной ночью

запоминать тяжелые речные волны,

блестящие, словно складки поношенных

брюк. А на рассвете

запоминать белую дорогу,

с которой сворачивают конвоиры,

запоминать,

как восходит солнце

над чужими затылками конвоиров..

И, видимо, даже самые страшные события жизни перемалывать в стихи – такие, например, как смерть родителей. Вы ведь так и ни разу не увидели их после того, как эмигрировали? До их последнего момента?

Видимо, никому из

нас не сделаться памятником. Видимо, в наших венах

недостаточно извести. «В нашей семье, — волнуясь,

ты бы вставила, — не было ни военных,

ни великих мыслителей».

Остается, затылок от взгляда прикрыв руками,

бормотать на ходу «умерла, умерла», покуда

города рвут сырую сетчатку из грубой ткани,

дребезжа, как сдаваемая посуда.

 

И также с момента отъезда вы не виделись и с Мариной Басмановой, разрыв с которой, как вы сами говорили, огорчал вас куда больше, чем поклепы и судебные процессы. Как вы выдерживали расстояние?

Ты снилась мне беременной, и вот,

проживши столько лет с тобой в разлуке,

я чувствовал вину свою, и руки,

ощупывая с радостью живот,

на практике нашаривали брюки

и выключатель. И бредя к окну,

я знал, что оставлял тебя одну

там, в темноте, во сне, где терпеливо

ждала ты, и не ставила в вину,

когда я возвращался, перерыва

умышленного. Ибо в темноте —

там длится то, что сорвалось при свете.

Мы там женаты, венчаны, мы те

двуспинные чудовища, и дети

лишь оправданье нашей наготе.

В какую-нибудь будущую ночь

ты вновь придешь усталая, худая,

и я увижу сына или дочь,

еще никак не названных, — тогда я

не дернусь к выключателю и прочь

руки не протяну уже, не вправе

оставить вас в том царствии теней,

безмолвных, перед изгородью дней,

впадающих в зависимость от яви,

с моей недосягаемостью в ней.

 1

 

Свое отношение к жизни вы достаточно полно выразили в стихотворении «Я входил вместо дикого зверя в клетку» …

…выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,

жил у моря, играл в рулетку,

обедал черт знает с кем во фраке.

С высоты ледника я озирал полмира,

трижды тонул, дважды бывал распорот.

 

Да, именно. В конце вы говорите «Но пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность». То есть с жизнью – понятно. А что со смертью?

Не хочу умирать. Мне не выдержать смерти уму.

Не пугай малыша. Я боюсь погружаться во тьму.

Не хочу уходить, не хочу умирать, я дурак,

не хочу, не хочу погружаться в сознаньи во мрак.

Только жить, только жить, подпирая твой холод плечом.

Ни себе, ни другим, ни любви, никому, ни при чем.

Только жить, только жить и на все наплевать, забывать.

Не хочу умирать. Не могу я себя убивать.

 

В общем, боитесь?

Бессмертия у смерти не прошу.

Испуганный, возлюбленный и нищий, —

но с каждым днем я прожитым дышу

уверенней и сладостней и чище.

Как широко на набережных мне,

как холодно и ветрено и вечно,

как облака, блестящие в окне,

надломленны, легки и быстротечны.

И осенью и летом не умру,

не всколыхнется зимняя простынка,

взгляни, любовь, как в розовом углу

горит меж мной и жизнью паутинка.

И что-то, как раздавленный паук,

во мне бежит и странно угасает.

Но выдохи мои и взмахи рук

меж временем и мною повисают.

Да. Времени — о собственной судьбе

кричу все громче голосом печальным.

Да. Говорю о времени себе,

но время мне ответствует молчаньем.

 

Какую главную мудрость вы вынесли за свою жизнь?

По сути дела, куст похож на все.

Подпишитесь на «L’Officiel»

Модный дайджест на вашу почту каждую субботу

смотреть еще